В ту октябрьскую ночь 2026 года, когда над Сахнином разливался электрический свет прожекторов, а на сцене, словно на театральных подмостках, стояли Мансур Аббас и его соратники, казалось, что история вновь решила сыграть с Израилем свою любимую партию — партию парадоксов и неразрешимых противоречий.
Толпа ликовала, арабские флаги и зеленые полотнища Ра’ама сливались в едином вихре, а где-то вдалеке, за пределами этого праздника, в кабинетах Иерусалима, уже начинали складывать коалиционные арифметические задачи, в которых судьба страны зависела от того, как ответят на один-единственный вопрос: готовы ли арабские партии признать Израиль еврейским и демократическим государством?
Впрочем, этот вопрос — не просто формальность, не строчка в коалиционном соглашении и не абстрактная дилемма для политологов. Это нерв, на котором построена вся израильская реальность, и который, стоит только к нему прикоснуться, начинает пульсировать с особой силой. Ведь в Израиле, где каждый гражданин — это одновременно и индивидуум, и часть коллективной судьбы, арабский депутат — может голосовать против самого существования еврейского государства, философское напряжение между личным и коллективным, между гражданским и национальным, становится неразрешимой загадкой.
И вот, накануне формирования коалиции каждый израильский еврей задает себе тот самый вопрос: а что же на самом деле думают эти партии о самой сути государства, в котором они живут и за которое борются?
Если заглянуть в программные документы Ра’ама и Объединенного списка, то обнаруживается удивительная лакуна: нигде, ни в одной строчке, не говорится о признании Израиля как государства еврейского народа. Вместо этого — призывы к созданию палестинского государства с Восточным Иерусалимом в качестве столицы, требования «справедливого решения» для палестинских беженцев согласно резолюции 194, которую, к слову, Объединенный список цитирует весьма избирательно. Ведь в этом документе ООН, который так любят вспоминать арабские политики, слово «еврейское государство» встречается одиннадцать раз — но об этом предпочитают умалчивать, словно о неудобной семейной тайне.
А когда речь заходит о Газе, то в риторике Объединенного списка звучит не осуждение террора, а обвинения Израиля в «геноциде», требования снять блокаду, восстановить работу UNRWA — той самой организации, чьи сотрудники, как выяснилось, были причастны к резне 7 октября. В этом зеркале арабской партийной идеологии Израиль всегда виноват, а ХАМАС, Хезболла и Иран — почти всегда оправданы.
Но, быть может, все это — лишь риторика, а на деле арабские избиратели голосуют за свои повседневные интересы? Увы, арифметика 2026 года говорит об обратном. Если бы две трети арабских избирателей выбрали не национальные списки, а оппозиционные сионистские партии, то Нетаниягу уже давно бы ушел в политическое небытие: 48 мандатов оппозиции плюс 13 арабских — вот вам и заветные 61, которых так не хватило для смены власти. Но 85% арабских голосов ушли именно к Ра’аму и Объединенному списку — политическая однородность, которой могут позавидовать даже ультраортодоксы, чьи партии, несмотря на 14% населения, получили лишь 9% голосов.
История, как известно, любит повторяться — то в виде фарса, то в виде трагедии. В 2021 году Ра’ам впервые вошел в правящую коалицию, поддержав правительство Беннета-Лапида. Казалось, вот он, прорыв: арабская партия в правительстве, новые мосты, новые надежды. Но уже через год стало ясно, что пределы этого эксперимента весьма жестки: ни один арабский депутат не был готов поддержать законы, укрепляющие еврейский характер государства, а любые попытки обсуждать национальную идентичность Израиля наталкивались на глухую стену молчания или дипломатических уклончивых формулировок.
Впрочем, сравнивать арабские партии с ультраортодоксами — занятие неблагодарное, но неизбежное. Хасиды и литваки могут сколько угодно спорить с сионистами, требовать больше еврейского в государстве, но ни разу за всю историю не осаждали еврейские города, не жгли синагоги и не устраивали массовых беспорядков. В отличие от событий октября 2000 года в Нацерете-Илит (ныне Ноф-ха-Галиль), когда арабские погромщики осадили город, или майских ночей 2021 года, когда в Лоде, Акко и Рамле горели синагоги, а на улицах лилась кровь.
И если оглянуться назад, к эпохе военного управления 1948–1966 годов, к ословским соглашениям, к бесконечным попыткам интеграции и диалога, становится ясно: проблема не в отдельных личностях, не в бытовых отношениях, а в самой сути коллективной идентичности. Израиль — единственная страна, где меньшинство, обладающее всеми гражданскими правами, в своем политическом большинстве не готово признать легитимность национального большинства. И это — вызов, который не решается ни коалиционными соглашениями, ни красивыми словами о «совместной жизни».
Вот почему каждый раз, когда на сцене в Сахнине зажигаются огни, а арабские депутаты принимают поздравления, где-то в глубине израильской души звучит тревожный вопрос: а готовы ли они — не как соседи, а как политические лидеры — признать право Израиля быть домом для еврейского народа? Пока ответ на этот вопрос остается отрицательным, любые разговоры о полном равенстве и совместном будущем будут напоминать игру в одни ворота.
Ключевой вывод: Пока арабские партии не готовы признать Израиль как еврейское и демократическое государство, их участие в управлении страной будет оставаться предметом острых споров и политических ограничений, а коалиционная арифметика с нулевой суммой.
